Разучиваем вместе с детьми в марте

Мамин день

Вот подснежник на поляне,
Я его нашёл.
Отнесу подснежник маме,
Хоть и не расцвёл. 
И меня с цветком так нежно
Мама обняла,
Что раскрылся мой подснежник
От её тепла.

Г.Виеру (перевод Я. Аким)

Мамин день

Всё хожу, всё думаю, смотрю:
"Что же я завтра маме подарю?
Может, куклу? может быть, конфет?"
Нет!
Вот тебе, родная, в твой денёк
Аленький цветочек-огонёк!

Е. Благинина

Дорогая наша мама

Мамин день! мамин день!
Платье лучшее надень!
Утром встань пораньше,
В доме прибери,
Что-нибудь хорошее
Маме подари.

О. Высотская

"Если был бы я девчонкой..."

Если был бы я девчонкой -
Я бы время не терял!
Я б на улице не прыгал,
Я б рубашки постирал,
Я бы вымыл в кухне пол,
Я бы в комнате подмел,
Перемыл бы чашки, ложки,
Сам начистил бы картошки,
Все свои игрушки сам
Я б расставил по местам!
Отчего я не девчонка?
Я бы маме так помог!
Мама сразу бы сказала:
"Молодчина ты, сынок!"

Э. Успенский

В марте есть такой денёк...
В марте есть такой денёк 
С цифрой, словно кренделёк. 
Кто из вас, ребята, знает, 
Цифра что обозначает? 
Дети хором скажут нам: 
— Это праздник наших мам!

О. Высотская

Няма галасоў

Свеціць як сонца,
Ад самай калыскі
Вобраз любімы,
Родны і блізкі.
Маміна імя
Самае лепшае,
Маміна слова
Найдаражэйшае.
Мама! Матуля! -
Чароўнае слова
Песняй ласкавай
Гучыць на ўсіх мовах.

 

Мікола Хведаровіч

 


 

 

 

 

РАНІЦА ВЯСНОЮ

 

Ціха ў полі, ціха ў лесе,

Ані шэпне вецярок,

Толькі дзесь у паднябесьсі

Льецца звонкі галасок.

 

Як бы срэбраны званочак,

Роніць ўніз за трэлем трэль,

Аж заслухаўся гаёчак,

Не парушыцца і ель.

 

На усходзе бляск агністы

Літым золатам дрыжыць;

Слуп высокі, прамяністы

Роўным полымем гарыць.

 

Тонкіх хмарак валаконцы

Сталі хораша ў радок,

Як бы ўюць яны для сонца

З тых валоканцаў вянок.

 

Ціха ў полі, ціха ў лесе,

Чуць балбоча ручаёк,

А высока ў паднябесьсі

Льецца звонкі галасок.

 


1910  Я. Колас

 

Янiна Жабко

Вясновая пара

Падрумяніўся ў сонейка бачок,

Ноткі дзіўныя спяваць стаў жаўручок,

Ручайкі кудысці хуценька бягуць,

Па іх белыя караблікі плывуць.

 

Надыйшла чарга вясновае пары,

У траве бялеюць дзмухаўцаў шары.

Вось і ластаўка да нас ужо ляціць,

Значыць – гром нябесны хутка загрыміць.

 

 

Веснавое сонейка

Веснавое сонейка

Паўстае над гаем.

Веснавое сонейка

Вочкі раскрывае.

 

Сагравае, яснае,

Тонкую рабінку.

І цалуе, мілае,

Кожную галінку.

 

Вось і зашапталіся

Першыя лісточкі.

Шчыра заўсміхаліся

Кветачкі-званочкі.

 

Веснавое сонейка

Весела смяецца.

Веснавое сонейка

Позна спаць кладзецца.

 

 

Прылёт жураўлёў

На родныя затокі і балоты

Жураўлікі вяртаюцца штогод.

Высокія асоты і чароты

Вітаюць веснім ранкам іх прылёт.

 

Жураўлікі так радасна курлычуць:

“Курлы, курлы!..” – над хатамі ляцяць.

І нас, напэўна, яны выйсці клічуць,

Каб з маладой вясною павітаць.

 

Танцуюць даўганожкі на балотах,

Заслухаліся песнямі лясы.

І вось ужо гучаць ў густых чаротах

Маленькіх жураўлятак галасы.

 

Хай добра ў Беларусі ім жывецца,

Хай множыцца птушыная сям’я!

Таму тут птушкам радасна пяецца,

Што родны край тут, родная зямля.

 

 

Бабуліна крынічка

Кажуць, ёсць крыніца шчасця,

П’юць з крыніцы той ваду.

Ды пра іншую крынічку

Я размову павяду.

 

А крынічка гэта побач.

Незвычайнай глыбіні.

У сэрцы роднай мне бабулі

Ёсць крынічка дабрыні.

 

 

Дабрыня бабулі грэе,

Нібы сонейка цяпло.

Мне з бабуляю ніколі

Кепска, сумна не было.

 

Побач з ёю так утульна,

З ёй гаворку я вяду.

Кожнай раніцай з бабуляй

У садочак я іду.

 

І калі мяне пахваляць,

Я ніколі не зманю:

Па зярнятку ад бабулі

Пераймаю дабрыню.

 

 

Сонца промні залатыя

 

Сонца промні залатыя

разгуляліся.

І мы цёпленькіх дзянёчкаў

                   дачакаліся.

Хмаркі з сонейкам гуляюць

                   у хаваначкі.

Дожджык сонейку спявае

                   калыханачкі.

Дзесь зайграла – заспявала

           скрыпка тоненька.

І мы песенькі спяваем

                   табе, сонейка.

 

 

Ласточка примчалась...

Ласточка примчалась

Из-за бела моря,

Села и запела:

Как, февраль, не злися,

Как ты, март, не хмурься,

Будь хоть снег, хоть дождик -

Все весною пахнет!

А. Н. Майков

Ворона и Лисица

Уж сколько раз твердили миру,

Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,

И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

Вороне где-то бог послал кусочек сыру;

На ель Ворона взгромоздясь,

Позавтракать было совсем уж собралась,

Да призадумалась, а сыр во рту держала.

На ту беду Лиса близехонько бежала;

Вдруг сырный дух Лису остановил:

Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.

Плутовка к дереву на цыпочках подходит;

Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит

И говорит так сладко, чуть дыша:

"Голубушка, как хороша!

Ну что за шейка, что за глазки!

Рассказывать, так, право, сказки!

Какие перушки! какой носок!

И, верно, ангельский быть должен голосок!

Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,

При красоте такой и петь ты мастерица,-

Ведь ты б у нас была царь-птица!"

Вещуньина с похвал вскружилась голова,

От радости в зобу дыханье сперло,-

И на приветливы Лисицыны слова

Ворона каркнула во все воронье горло:

Сыр выпал - с ним была плутовка такова.

И. А. Крылов

Константин Георгиевич Паустовский

 

                      Растрепанный воробей

    На  старых  стенных  часах  железный кузнец ростом с игрушечного солдатика

поднял  молот.  Часы щелкнули, и кузнец ударил с оттяжкой молотом по маленькой

медной наковальне. Торопливый звон посыпался по комнате, закатился под книжный

шкаф и затих.

    Кузнец ударил по наковальне восемь раз, хотел ударить в девятый, но рука у

него  вздрогнула  и  повисла  в  воздухе. Так, с поднятой рукой, он и простоял

целый час, пока не пришел срок пробить по наковальне девять ударов.

    Маша стояла у окна и не оглядывалась. Если оглянешься, то нянюшка Петровна

непременно проснется и погонит спать.

    Петровна  дремала  на  диване,  а  мама,  как  всегда,  ушла  в театр. Она

танцевала в театре, но никогда не брала с собой туда Машу.

    Театр был огромный, с каменными колоннами. На крыше его взвивались на дыбы

чугунные  лошади.  Их  сдерживал  человек  с  венком  на голове - должно быть,

сильный и храбрый. Ему удалось остановить горячих лошадей у самого края крыши.

Копыта  лошадей  висели  над  площадью.  Маша  представляла себе, какой был бы

переполох,  если  бы  человек  не сдержал чугунных лошадей: они сорвались бы с

крыши на площадь и промчались с громом и звоном мимо милиционеров.

    Все  последние  дни  мама  волновалась.  Она  готовилась впервые танцевать

Золушку  и обещала взять на первый же спектакль Петровну и Машу. За два дня до

спектакля  мама  вынула из сундука сделанный из тонкого стекла маленький букет

цветов.  Его  подарил маме Машин отец. Он был морякрм и привез этот букетик из

какой-то далекой страны.

    Потом Машин отец ушел на войну, потопил несколько фашистских кораблей, два

раза  тонул,  был ранен, но остался жив. А теперь он опять далеко, в стране со

странным названием "Камчатка", и вернется не скоро, только весной.

    Мама  вынула  стеклянный букет и тихо сказала ему несколько слов. Это было

удивительно, потому что раньше мама никогда не разговаривала с вещами.

    - Вот, - прошептала мама, - ты и дождался.

    - Чего дождался? - спросила Маша.

    - Ты  маленькая,  ничего еще не понимаешь, - ответила мама. - Папа подарил

мне  этот  букет  и  сказал:  "Когда ты будешь в первый раз танцевать Золушку,

обязательно приколи его к платью после бала во дворце. Тогда я буду знать, что

ты в это время вспомнила обо мне".

    - А вот я и поняла, - сказала сердито Маша.

    - Что ты поняла?

    - Все! - ответила Маша и покраснела: она не любила, когда ей не верили.

    Мама  положила  стеклянный букетик к себе на стол и сказала, чтобы Маша не

смела дотрагиваться до него даже мизинцем, потому что он очень хрупкий.

    В этот вечер букет лежал за спиной у Маши на столе и поблескивал. Было так

тихо,  что  казалось,  все  спит кругом: весь дом, и сад за окнами, и каменный

лев,  что  сидел  внизу  у ворот и все сильнее белел от снега. Не спали только

Маша,  отопление и зима. Маша смотрела за окно, отопление тихонько пищало свою

теплую  песню,  а  зима  все  сыпала и сыпала с неба тихий снег. Он летел мимо

фонарей  и ложился на землю. И было непонятно, как с такого черного неба может

слетать  такой  белый  снег. И еще было непонятно, почему среди зимы и морозов

распустились  у  мамы  на столе в корзине красные большие цветы. Но непонятнее

всего  была  седая ворона. Она сидела на ветке за окном и смотрела, не моргая,

на Машу.

    Ворона  ждала,  когда  Петровна откроет форточку, чтобы проветрить на ночь

комнату, и уведет Машу умываться.

    Как   только  Петровна  и  Маша  уходили,  ворона  взлетала  на  форточку,

протискивалась  в комнату, хватала первое, что попадалось на глаза, и удирала.

Она  торопилась,  забывала  вытереть  лапы о ковер и оставляла на столе мокрые

следы.  Петровна  каждый  раз,  возвратившись в комнату, всплескивала руками и

кричала:

    - Разбойница! Опять чего-нибудь уволокла!

    Маша  тоже  всплескивала  руками  и  вместе с Петровной начинала торопливо

искать,  что  на  этот  раз  утащила  ворона. Чаще всего ворона таскала сахар,

печенье и колбасу.

    Жила  ворона в заколоченном на зиму ларьке, где летом продавали мороженое.

Ворона  была  скупая,  сварливая.  Она  забивала клювом в щели ларька все свои

богатства, чтобы их не разворовали воробьи.

    Иной  раз  по  ночам  ей  снилось,  будто  воробьи  прокрались  в  ларек и

выдалбливают  из щелей кусочки замерзшей колбасы, яблочную кожуру и серебряную

обертку  от  конфет.  Тогда  ворона  сердито  каркала  во сне, а милиционер на

соседнем  углу  оглядывался  и  прислушивался.  Он  уже  давно слышал по ночам

карканье  из  ларька  и  удивлялся.  Несколько  раз  он  подходил  к ларьку и,

загородившись  ладонями  от  света  уличного фонаря, всматривался внутрь. Но в

ларьке было темно, и только на полу белел поломанный ящик.

    Однажды  ворона застала в ларьке маленького растрепанного воробья по имени

Пашка.

    Жизнь  для воробьев пришла трудная. Маловато было овса, потому что лошадей

в  городе  почти  не  осталось. В прежние времена - их иногда вспоминал Пашкин

дед,  старый  воробей по прозвищу Чичкин, - воробьиное племя все дни толкалось

около извозчичьих стоянок, где овес высыпался из лошадиных торб на мостовую.

    А  теперь  в  городе  одни  машины.  Они  овсом не кормятся, не жуют его с

хрупом, как добродушные лошади, а пьют какую-то ядовитую воду с едким запахом.

Воробьиное племя поредело.

    Иные  воробьи подались в деревню, поближе к лошадям, а иные - в приморские

города,  где  грузят  на пароходы зерно, и потому там воробьиная жизнь сытая и

веселая.

    "Раньше,  -  рассказывал  Чичкин,  -  воробьи собирались стаями по две-три

тысячи  штук.  Бывало, как вспорхнут, как рванут воздух, так не то что люди, а

даже  извозчичьи  лошади  шарахались  и  бормотали: "Господи, спаси и помилуй!

Неужто нету на этих сорванцов управы?"

    А какие были воробьиные драки на базарах! Пух летал облаками. Теперь таких

драк нипочем не допустят..."

    Ворона  застала  Пашку, как только он юркнул в ларек и не успел еще ничего

выковырять  из  щели.  Она стукнула Пашку клювом по голове. Пашка упал и завел

глаза: прикинулся мертвым.

    Ворона  выбросила его из ларька и напоследок каркнула - выбранилась на все

воробьиное вороватое племя.

    Милиционер  оглянулся  и подошел к ларьку. Пашка лежал на снегу: умирал от

боли в голове и только тихонько открывал клюв.

    - Эх  ты,  беспризорник!  - сказал милиционер, снял варежку, засунул в нее

Пашку  и  спрятал  варежку  с  Пашкой  в  карман  шинели. - Невеселой жизни ты

воробей!

    Пашка  лежал в кармане, моргал глазами и плакал от обиды и голода. Хоть бы

склюнуть какую ни на есть крошку! Но у милиционера хлебных крошек в кармане не

было, а валялись только бесполезные крошки табаку.

    Утром  Петровна  с  Машей  пошли гулять в парк. Милиционер подозвал Машу и

строго спросил:

    - Вам, гражданочка, воробей не требуется? На воспитание?

    Маша  ответила,  что  воробей  ей  требуется, и даже очень. Тогда красное,

обветренное  лицо  милиционера  вдруг  собралось  морщинками.  Он  засмеялся и

вытащил варежку с Пашкой:

    - Берите!  С варежкой. А то удерет. Варежку мне потом принесете. Я с поста

сменяюсь не раньше чем в двенадцать часов.

    Маша  принесла  Пашку  домой,  пригладила  ему  перья  щеткой, накормила и

выпустила. Пашка сел на блюдечко, попил из него чаю, потом посидел на голове у

кузнеца,  даже  начал  было  дремать,  но  кузнец  в конце концов рассердился,

замахнулся  молотком,  хотел  ударить Пашку. Пашка с шумом перелетел на голову

баснописцу  Крылову.  Крылов  был  бронзовый,  скользкий  -  Пашка едва на нем

удержался.  А  кузнец,  осердясь,  начал  колотить по наковальне - и наколотил

одиннадцать раз.

    Пашка  прожил  в комнате у Маши целые сутки и видел вечером, как влетела в

форточку  старая  ворона  и  украла  со  стола  копченую  рыбью  голову. Пашка

спрятался за корзину с красными цветами и сидел там тихо.

    С  тех  пор  Пашка  каждый  день  прилетал  к  Маше,  поклевывал  крошки и

соображал,  чем бы Машу отблагодарить. Один раз он принес ей замерзшую рогатую

гусеницу  -  нашел  ее  на  дереве  в парке. Но Маша гусеницу есть не стала, и

Петровна, бранясь, выбросила гусеницу за окно.

    Тогда  Пашка,  назло  старой  вороне,  начал  ловко  утаскивать  из ларька

ворованные  вещи  и приносить их обратно к Маше. То притащит засохшую пастилу,

то окаменелый кусочек пирога, то красную конфетную бумажку.

    Должно быть, ворона воровала не только у Маши, но и в других домах, потому

что  Пашка иногда ошибался и притаскивал чужие вещи: расческу, игральную карту

- трефовую даму - и золотое перо от "вечной" ручки.

    Пашка  влетал с этими вещами в комнату, бросал их на пол, делал по комнате

несколько  петель  и  стремительно,  как маленький пушистый снаряд, исчезал за

окном.

    В  этот  вечер  Петровна  что-то долго не просыпалась. Маше было любопытно

посмотреть, как ворона протискивается в форточку. Она этого ни разу не видела.

    Маша  влезла  на  стул, открыла форточку и спряталась за шкафом. Сначала в

форточку  летел  крупный снег и таял на полу, а потом вдруг что-то заскрипело.

Ворона  влезла  в  комнату,  прыгнула  на  мамин стол, посмотрелась в зеркало,

взъерошилась,  увидев  там  такую  же  злую  ворону,  потом каркнула, воровато

схватила  стеклянный  букет  и  вылетела  за  окно.  Маша вскрикнула. Петровна

проснулась,  заохала  и  заругалась. А мама, когда возвратилась из театра, так

долго  плакала, что вместе с ней заплакала и Маша. А Петровна говорила, что не

надо  убиваться,  может,  и  найдется стеклянный букетик - если, конечно, дура

ворона не обронила его в снег.

    Утром  прилетел  Пашка.  Он  сел  отдохнуть на баснописца Крылова, услышал

рассказ об украденном букете, нахохлился и задумался.

    Потом,  когда  мама  пошла на репетицию в театр, Пашка увязался за ней. Он

перелетал с вывесок на фонарные столбы, с них - на деревья, пока не долетел до

театра.  Там  он  посидел  немного  на морде у чугунной лошади, почистил клюв,

смахнул лапой слезинку, чирикнул и скрылся.

    Вечером  мама  надела  на  Машу  праздничный  белый  фартучек,  а Петровна

накинула  на плечи коричневую атласную шаль, и все вместе поехали в театр. А в

этот  самый  час  Пашка  по  приказу  Чичкина собрал всех воробьев, какие жили

поблизости,  и  воробьи  всей  стаей  напали на вороний ларек, где был спрятан

стеклянный букет.

    Сразу  воробьи  не  решились,  конечно,  напасть  на ларек, а расселись на

соседних  крышах  и часа два дразнили ворону. Они думали, что она разозлится и

вылетит  из ларька. Тогда можно будет устроить бой на улице, где не так тесно,

как  в  ларьке,  и  где  на ворону можно навалиться всем сразу. Но ворона была

ученая, знала воробьиные хитрости и из ларька не вылезала.

    Тогда   воробьи  наконец  собрались  с  духом  и  начали  один  за  другим

проскакивать  в  ларек.  Там поднялся такой писк, шум и трепыхание, что вокруг

ларька  тотчас  собралась  толпа.  Прибежал  милиционер. Он заглянул в ларек и

отшатнулся:  воробьиный пух летал по всему ларьку, и в этом пуху ничего нельзя

было разобрать.

    - Вот это да! - сказал милиционер. - Вот это рукопашный бой по уставу!

    Милиционер  начал отдирать доски, чтобы открыть заколоченную дверь в ларек

и прекратить драку.

    В  это  время  все струны на скрипках и виолончелях в театральном оркестре

тихонько  вздрогнули.  Высокий  человек взмахнул бледной рукой, медленно повел

ею,  и  под  нарастающий гром музыки тяжелый бархатный занавес качнулся, легко

поплыл  в  сторону,  и  Маша  увидела большую нарядную комнату, залитую желтым

солнцем,  и  богатых  уродок-сестер,  и злую мачеху, и свою маму - худенькую и

красивую, в стареньком сером платье.

    - Золушка! - тихо вскрикнула Маша и уже не могла оторваться от сцены.

    Там,  в  сиянии  голубого,  розового,  золотого  и лунного света, появился

дворец.  И  мама,  убегая  из него, потеряла на лестнице хрустальную туфельку.

Было  очень  хорошо, что музыка все время только то и делала, что печалилась и

радовалась  за  маму, как будто все эти скрипки, гобои, флейты и тромбоны были

живыми добрыми существами. Они всячески старались помочь маме вместе с высоким

дирижером.  Он  так  был  занят тем, чтобы помочь Золушке, что даже ни разу не

оглянулся на зрительный зал.

    И  это  очень  жаль,  потому  что  в  зале было много детей с пылающими от

восторга щеками.

    Даже  старые капельдинеры, которые никогда не смотрят спектакли, а стоят в

коридорах  у дверей с пучками программок в руках и большими черными биноклями,

-  даже эти старые капельдинеры бесшумно вошли в зал, прикрыли за спиной двери

и  смотрели  на  Машину  маму. А один даже вытирал глаза. Да и как ему было не

прослезиться,  если так хорошо танцевала дочь его умершего товарища, такого же

капельдинера, как и он.

    И  вот,  когда  кончился  спектакль  и музыка так громко и весело запела о

счастье,  что  люди  улыбнулись  про  себя  и  только  недоумевали,  почему  у

счастливой  Золушки  на глазах слезы, - вот в это самое время в зрительный зал

ворвался,   поносившись   и   поплутав  по  театральным  лестницам,  маленький

растрепанный воробей. Было сразу видно, что он выскочил из жестокой драки.

    Он закружился над сценой, ослепленный сотнями огней, и все заметили, что в

клюве у него что-то нестерпимо блестит, как будто хрустальная веточка.

    Зал  зашумел  и  стих.  Дирижер  поднял руку и остановил оркестр. В задних

рядах  люди  начали  вставать, чтобы увидеть, что происходит на сцене. Воробей

подлетел  к Золушке. Она протянула к нему руки, и воробей на лету бросил ей на

ладони маленький хрустальный букет. Золушка дрожащими пальцами приколола его к

своему  платью.  Дирижер взмахнул палочкой, оркестр загремел. Театральные огни

задрожали  от рукоплесканий. Воробей вспорхнул под купол зала, сел на люстру и

начал чистить растрепанные в драке перья.

    Золушка  кланялась  и смеялась, и Маша, если бы не знала наверное, никогда

бы не догадалась, что эта Золушка - ее мама.

    А потом, у себя в доме, когда погасили свет и поздняя ночь вошла в комнату

и приказала всем спать, Маша сквозь сон спросила маму:

    - Когда ты прикалывала букет, ты вспомнила о папе?

    - Да, - ответила, помолчав, мама.

    - А почему ты плачешь?

    - Потому что радуюсь, что такие люди, как твой папа, бывают на свете.

    - Вот и неправда! - пробормотала Маша. - От радости смеются.

    - От  маленькой радости смеются, - ответила мама, - а от большой - плачут.

А теперь спи!

    Маша  уснула.  Уснула  и  Петровна. Мама подошла к окну. На ветке за окном

спал  Пашка.  Тихо  было в мире, и крупный снег, что падал и падал с неба, все

прибавлял тишины. И мама подумала, что вот так же, как снег, сыплются на людей

счастливые сны и сказки.

 

Николай Иванович Сладков

ПТЕНЦЫ-ХИТРЕЦЫ

     Жил я в лесу. Совсем один.
     Скучно одному. «Вот бы, — думаю, — щеночка себе завести. Весёлого, ласкового. Учил бы его уму-разуму — скуки бы и не было».
     Но в лесу щенков нет. Собрался я в деревню. А дорога туда была неблизкая.
     Вышел я из лесу, пошёл полем. Шёл-шёл — устал. Присел отдохнуть.

 

Говорящие яички

     Хорошо летом в поле! Кругом рожь шелестит.
     Вдруг слышу: будто пикает кто-то тихонько во ржи...
     Раздвинул колосья, а там — целое лукошко яиц!
     Лукошка-то, правду сказать, никакого нет: прямо на земле яйца лежат в ямке. И много их: двадцать штук я насчитал.
     Лежат и — вот чудеса! — переговариваются.
     На птичьем, правда, языке — писком. А всё-таки странно как-то: ведь яйца. Я даже отодвинулся.
     — Пик! — скажет одно яичко.
     — Пик-пик-пик! — отвечают другие.
     Осторожненько взял я одно яйцо и приложил к уху.
     — Пи-ик! — испугалось яичко.
     Потом что-то ворохнулось в нём, тюкнуло изнутри в скорлупку — и притихло.
     Ясно: в яйце готовый цыплёночек! Вот-вот выклюнется. Гнездо — я знал это — красивой полевой курочки: серой куропатки. Куропатка-мама куда-то пропала. Может быть, ушла надолго. А может быть, и совсем не вернётся: ястреб её скогтил, или хорёк её поймал. Птенчики и волнуются. Пищат. Чувствуют, наверно, что пропадут без мамы.
     Положил я обратно яйцо. Задумался. Верно ведь: выклюнутся — непременно пропадут одни, без матери. Сколько крутом врагов-то!
     Надумал: никакого мне щеночка не надо. Сбегаю домой, принесу корзиночку, сложу в неё яйца. Будет у меня целых двадцать цыплят — жёлтеньких, хорошеньких. Кормить их буду, уму-разуму их учить. Какая уж тут скука с ними!
     — Пик! — пискнуло в одном яйце.
     — Пик-пик-пик-пик! — тревожно отозвалось в других.

 

     Боятся одни-то! Надо спешить.
     — Не пищите! — крикнул я им. — Живо вернусь — заберу вас к себе домой.
     И побежал к себе в лес за корзиночкой.